Государственный заповедник Тигирекский

Федеральное государственное бюджетное учреждение "Государственный природный заповедник "Тигирекский"
Федеральное государственное бюджетное учреждение "Государственный природный заповедник "Тигирекский"

Волшебная народная сказка

-A A +A
Версия для печатиВерсия для печати

Сразу следует оговориться: авторские сказки, например, Гауфа, братьев Гримм, Аксакова – литературные, причём остро социальные, они далеки от смысла и духа народных сказок. Андерсен сочинял лирические истории, которые тоже не в родстве с народной сказочной культурой. «Маленький принц» Экзюпери – философская и социальная притча, рассказанная с детским выражением лица.

И так далее, авторские сказки не имеют отношения к подлинному знанию второй реальности, о которой повествовал наш давний предок, сидя у костра или печи. С ходом социального прогресса сказка мельчала, приспосабливаясь к другой задаче – развлекать слушателя. Но изначально это была словесная карта волшебного путешествия, и возраст этой карты – несколько тысяч лет или десятков тысяч.

С тех пор, как практика волшебных путешествий не только прекратилась, но и забылась, сказка приобрела светский характер. А до того её главная цель заключалась в подготовке молодого человека к охоте, войне, встрече со смертью и к общению с потусторонними силами. Учебников тогда не печатали, психологов не водилось – да от них и не было бы толку. Древний человек общался с потусторонними силами всей душой и всей кожей, он ощущал свою зависимость от судьбы-невидимки, и каждый шаг его требовал крайней внимательности и практико-духовных знаний. Современный человек отгородился от потусторонних сил стеной цивилизации, построенной на рассудке. Потаённая вторая реальность ныне проявляется лишь куцыми намёками: то выглянет странными снами, то прозвучит барабашками. Или в некий миг совершится перед человеком какое-то частное чудо… о котором человек спешно забудет, чтобы не смущать свой цивильный разум.

Цивилизация позволяет нам встречаться только с теми вещами и фактами, которые мы же и создали, поэтому встреча с потусторонними силами на этом «этаже» практически исключена. (Стоит сказать о том, что вторая реальность отступила от нас лишь до поры-времени, пока не пробьет час правды, час откровения, который случится в жизни каждого человека, хотя бы в последний час его жизни.)

Даже в нынешнем, искажённом варианте древние сказки сохранили своё древнее задание: пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что. Это не задача на сообразительность, это реальное поручение найти свою смерть и провести с ней встречу. Поскольку смерть не имеет облика и адреса, герою – Ивану-дураку – даётся вполне точное описание цели: неизвестно что. Лицо, дающее такое нелепое задание – царь, например – надеется на гибель героя, но тот, наивный, поскольку в описании смерти нет ничего пугающего, думает: «Ладно, русский авось поможет». Далее, чтобы смерть как-то сценически представить в этом сюжете, сказка даёт ей одно из трех обличий: Баба-Яга, Кощей Бессмертный, Змей-Горыныч.

Рассмотрим их поближе. Баба-Яга, во-первых, старуха; во-вторых, она –Яга, то есть «пожирательница» (от старого глагола «ясть», отсюда же «ягода», «яство»);
в-третьих, колдунья, потому что руководит нездешними силами. Баба-Яга – женская ипостась смерти.

Кощей Бессмертный, во-первых, скелет (от слова «кость»), ну и, во-вторых, бессмертный, поскольку покойник уже не умирает. Но всё-таки, на него имеется управа – это игла, запрятанная под многими живыми оболочками, которую можно найти и сломать. А из этого следует, что Кощей всё же смертен, если за дело берётся настоящий герой. Кощей – мужская ипостась смерти. Смерть одолеть можно, но с большими «но».

Змей-Горыныч – самый загадочный образ. Он вступает в единоборство с Иваном на Калиновом мосту, что перекинут через речку Смородину. Здесь все образы потрясают. Плоды калины по цвету наиболее точно совпадают с кровью, они – брызги алой, свежей крови. Название реки имеет два прочтения. Смородина – самородина – сам себя рождает. Но также: смородина – от слова «смерд», «смерть», «мор» (северо-европейское «mri»). Стало быть, смерть и рождение здесь даны в одном слове. Речка Смородина – граница между нашим миром и потусторонним. У Змея несколько голов, и он сильней своего соперника, в чьей роли ярче всего выступает Иван Быкович, коровий сын (самый суровый вариант Ивана-дурака). Могучий Змей смеётся над человеком, но всё-таки погибает от его меча в силу того, что Иван не испугался. Это, быть может, единственное условие сказочных побед – бесстрашие Ивана, крайняя собранность его воли, безоглядность в поступках. Но кто же такой Змей? Почему у него много голов? Почему он так панибратски говорит с витязем и не страшится его? Потому что это и есть сам витязь!

Сказка – не пустой вымысел, она не предполагает наличия в природе шестиглавых, огнедышащих драконов с чёрной кровью. Дракон – это тёмная сторона человека, его грехи, пороки, ошибки, предательства, глупости и страсти – в общем, всё то, что отнимает у души её честь и свет. Многоглавый Змей застилает герою свет и опаляет его огнём страха и страстей. В компании у Змея волк и ворон – подручные колдуны. Мать Змея, как между делом указывается, живёт на том берегу, это уже известная нам вечная старушка, мастерица на злые хитрости (Баба-Яга), так что, победив смерть внутреннюю в облике Змея, герой встречается со смертью внешней, с Ягой, в которой воплощён неумолимый закон смертной природы. Сама природа есть, в конце концов, пожирательница своих детей.

После битвы со Змеем начинается другой этап магического путешествия, и в сказках для этого этапа есть несколько сюжетов. С Бабой-Ягой лучше всего справляется не сильный, а чистый, поэтому здесь лучше подходит не могучий Иван Быкович, а просто Иванушка-дурачок.

Почему его так обидно прозвали? Потому что он жить не умеет. Сказка особо подчеркивает его неумение жить по-людски и для контраста показывает каких-либо житейских умников, социальных умельцев, на чьем фоне Ваня смотрится жалко, нелепо. Но умник не справится с задачей «пойди туда – не знаю куда». Умник привязан к земным делам, он копит в своих амбарах, на рожон не лезет, сильным мира сего покланяется, а Иван, он лёгкий на подъём, мечтательный, доверчивый. Силам зла заманить его в западню легко, но подкупить невозможно. Он, пожалуй, и в битве не шибко силён, у него и меча-то своего нет, зато есть у него народная святость – то, что потом, в христианские века, назовут «юродством» и «убожеством» (у Бога). И только таким героям русская сказка даёт билет в бессмертие; все остальные, умники, свою душу поместившие в предметы земной славы, обречены умереть обычной, безнадёжной смертью возле своих сундуков.

А ещё для того Иван зовётся дураком, чтобы подчеркнуть главный смысл путешествия. Чего у дурака явно нет, за чем его следует послать неведомо куда? За мудростью. Потому что только встреча со смертью даёт человеку огранку, закаляет его и делает его взор прозорливым. А как ещё?

Поэтому в сказках все испытания такие страшные, гибельные. За мудростью идти – это на границу с тем светом, ибо здесь, поблизости, мудрости нет. Вот почему ждут героя несусветные ужасы.

Новейшие гуманные читатели жалуются: отчего, мол, народные сказки такие жестокие?! Смешной вопрос.

Во времена практической магии сказка подсказывала молодому человеку, как ему быть в крайних обстоятельствах. Главным магическим событием в жизни юноши была инициация – обретение статуса мужчины: воина, охотника, мужа. Юношу без припасов и помощи отправляли, например, в лес. Например, на месяц. (Это лишь часть испытания.) Встреча с Бабой, Кощеем и Змеем – различные варианты встречи со смертью. Заметим, что кульминация встречи всегда происходит, когда герой один.

Одиночество – важная составляющая обретения мудрости. Одиночество – само по себе испытание, но, кроме того, оно обладает мистической прозрачностью: чары природы и внутреннее содержание души проступают сквозь одиночество наружу, в явь. Сказка даёт герою несколько советов. Идущего к смерти по тропе одиночества окружают страшилища – что делать? Не обращать внимания. Будут звать – не отзывайся, будут стращать – не пугайся. Это и есть отрешённость. Иди к точке света впереди. Устремлённость. (Тот же совет давали умирающему – «устремлённость и отрешённость».)

Если встретится избушка на курьих ножках, знай, это жилище смерти. Приготовься к испытаниям. Баба-Яга подкупает, лжёт, норовит попарить в печке, чтобы зажарит и съесть. Что делать? От всех предложений отказываться, отвечать решительно и требовать совета.

Фу-фу, русским духом пахнет! – шипит Яга и сплёвывает, потому что русский дух – это дух живых, дух жизни, который столь же неприятен для мёртвых (мир наизнанку), как дух мертвецов – для живых. Но совет герою Баба-Яга всё же даёт, ибо смерть – лучший учитель и лучший советчик. Без смерти жизнь бесплатна, и, значит, пуста, легковесна; без смерти нет мудрости и нет героизма, нет веры и нет ничему цены. И вот она даёт герою моток ниток, который поведёт его через лес. Или волшебную палочку – а это «лоза», раздвоенный сучок, что показывает клады, подземную воду и отвечает на вопросы о судьбе. А бывает и так, что Яга напоследок совершает вероломство, то есть, отпустив гостя с честным напутствием, сама выскакивает следом, чтобы настичь его в пути.

Она мчится за ним на метле или в ступе (древний вариант гроба), а герой должен воспользоваться вещами-помощниками. «Кинул Иван за спину гребень – вырос лес дремучий, но Баба-Яга прогрызлась. Кинул полотенце – за спиной река широкая разлилась, но Яга перепрыгнула». Здесь мы видим печальные намёки на наши житейские радости: гребень – символ невесты или жены, полотенце-рушник – символ домашнего уюта. Милые вещи, но земные утехи, увы, всего лишь промедление в трагическом сюжете: смерть всё равно настигнет, о чём и толкует сказка.

Тем не менее, настоящий герой не умирает, но возрождается. Смерть для него – Самородина. Смерть – начало нового, следующее рождение, преображение в свете мужества и сокровенного знания.

Наша классическая филология усматривает в смерти-возрождении героя смерть и возрождение природы. Жаль, что наши филологи не ночевали в лесу и не вживались в мирочувствие предков. Смерть-возрождение – это высокая судьба человека, в котором живёт Дух – дух подвига и творчества, влюбленности и патриотизма. Возрождение героя – это проявление негасимого света в человеке, ибо когда смертное будет отдано смерти, бессмертное воссияет.

Отравленный, зарубленный, упавший в пропасть… лежит Иван и не чует жизни, но тут появляется друг: любимая ли это, или вырученный зверь, или друг детства, или некий знахарь. Подходит кто-то добрый к Ивану и приносит живую и мёртвую воду.

Здесь надо нам приостановиться, ибо знание о воде – одно из самых древних. Древний человек достоверно знал, что вода – проводник волевых сил и носитель памяти. Если святой человек искупался в пруду, и ты после него искупайся – полегчает. Если злодей отпил из кубка, даже не думай пригубить: заболеешь или попадешь в беду. Мёртвая вода нужна для того, чтобы всё стереть, чтобы из героя ушли следы вражеской злой воли. После окропления мёртвой водой герой равен пустому кувшину. Живая вода привнесёт в него жизнь заново, произойдет второе рождение Ивана, в котором уже не останется ядовитых следов прошлого. Спаситель с волшебной водой – это ответ на то добро, которое совершил герой некогда раньше. Добро возвращается ему сторицей и в самый роковой час. Так «жестокие» сказки оказываются уроком выживания среди смертельных угроз; школой мужества и доброты.

Не все сказки посвящались знакомству со смертью; некоторые учили взаимодействию с природой, честному отношению к земле и небу, к другим людям. Одна из самых странных сказок, в адрес которой современный читатель только пожимает плечами, – поэтическая история медведя, попавшего в капкан.

Ночь, лютый мороз, в занесённой снегом избе дремлет у печки старик, рядом с ним сидит старуха, она прядёт нить из темной шерсти. Из горшка в печи валит пар. И вот заскрипел под окошком снег, и подходит к окошку горбатый медведь; он ковыляет на трёх лапах, вместо четвертой – липовый костыль. Он поцарапал когтями окно и запел. Горло у него грубое, но слова понятны.

Скырлы, скырлы, скырлы –
идёт медведь к избе людей,
там злой старик сидит в тепле,
и злая баба варит щи
из лапы той, что я отгрыз,
когда попал в капкан.
И баба шерсть мою прядёт,
и нет печали старикам,
что я бреду на костыле, на липовой ноге.
Нога скрипит, и каплет кровь
и я прошу у стариков: верните лапу мне!

Вариантов песни много, суть одна – медведь обижен, и боль даёт ему право взыскать за свою обиду с глупых, жестоких людей. Сваренную лапу вернуть нельзя. Никакая обида, никакой вред не могут быть в нашем мире исправлены, но тогда послушайте страшную песнь медведя, пусть это будет его месть нам, людям. «Скырлы, скырлы» напоминают о том, что свойство всех живых – страдать. Если же сказку совсем не понять, то можно подумать, что это абстрактная страшилка, да только на подобные глупости в старину слов не тратили. «Скырлы» – это призыв к состраданию, и передача того ощущения, что весь мир одушевлён, и неизвестно, кто в нём главный, кто самый ценный – человек ли, зверь ли? Все равны в своём праве участвовать в мистерии жизни.

Древняя русская сказка – и по сей день может служить смысловым путеводителем для тех, кто сюда родился.

Андрей Гальцев