State reserve "Tigirekskij"

Federal State Budgetary Institution "State nature reserve "Tigirekskij"

MINISTRY OF NATURAL RESOURCES AND ENVIRONMENT OF THE RUSSIAN FEDERATION

Federal State Budgetary Institution "State nature reserve "Tigirekskij"

Волшебная народная сказка

Волшебная народная сказка

-A A +A
Версия для печатиВерсия для печати

Сразу следует оговориться: авторские сказки, например, Гауфа, братьев Гримм, Аксакова – литературные, причём остро социальные, они далеки от смысла и духа народных сказок. Андерсен сочинял лирические истории, которые тоже не в родстве с народной сказочной культурой. «Маленький принц» Экзюпери – философская и социальная притча, рассказанная с детским выражением лица.

И так далее, авторские сказки не имеют отношения к подлинному знанию второй реальности, о которой повествовал наш давний предок, сидя у костра или печи. С ходом социального прогресса сказка мельчала, приспосабливаясь к другой задаче – развлекать слушателя. Но изначально это была словесная карта волшебного путешествия, и возраст этой карты – несколько тысяч лет или десятков тысяч.

С тех пор, как практика волшебных путешествий не только прекратилась, но и забылась, сказка приобрела светский характер. А до того её главная цель заключалась в подготовке молодого человека к охоте, войне, встрече со смертью и к общению с потусторонними силами. Учебников тогда не печатали, психологов не водилось – да от них и не было бы толку. Древний человек общался с потусторонними силами всей душой и всей кожей, он ощущал свою зависимость от судьбы-невидимки, и каждый шаг его требовал крайней внимательности и практико-духовных знаний. Современный человек отгородился от потусторонних сил стеной цивилизации, построенной на рассудке. Потаённая вторая реальность ныне проявляется лишь куцыми намёками: то выглянет странными снами, то прозвучит барабашками. Или в некий миг совершится перед человеком какое-то частное чудо… о котором человек спешно забудет, чтобы не смущать свой цивильный разум.

Цивилизация позволяет нам встречаться только с теми вещами и фактами, которые мы же и создали, поэтому встреча с потусторонними силами на этом «этаже» практически исключена. (Стоит сказать о том, что вторая реальность отступила от нас лишь до поры-времени, пока не пробьет час правды, час откровения, который случится в жизни каждого человека, хотя бы в последний час его жизни.)

Даже в нынешнем, искажённом варианте древние сказки сохранили своё древнее задание: пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что. Это не задача на сообразительность, это реальное поручение найти свою смерть и провести с ней встречу. Поскольку смерть не имеет облика и адреса, герою – Ивану-дураку – даётся вполне точное описание цели: неизвестно что. Лицо, дающее такое нелепое задание – царь, например – надеется на гибель героя, но тот, наивный, поскольку в описании смерти нет ничего пугающего, думает: «Ладно, русский авось поможет». Далее, чтобы смерть как-то сценически представить в этом сюжете, сказка даёт ей одно из трех обличий: Баба-Яга, Кощей Бессмертный, Змей-Горыныч.

Рассмотрим их поближе. Баба-Яга, во-первых, старуха; во-вторых, она –Яга, то есть «пожирательница» (от старого глагола «ясть», отсюда же «ягода», «яство»);
в-третьих, колдунья, потому что руководит нездешними силами. Баба-Яга – женская ипостась смерти.

Кощей Бессмертный, во-первых, скелет (от слова «кость»), ну и, во-вторых, бессмертный, поскольку покойник уже не умирает. Но всё-таки, на него имеется управа – это игла, запрятанная под многими живыми оболочками, которую можно найти и сломать. А из этого следует, что Кощей всё же смертен, если за дело берётся настоящий герой. Кощей – мужская ипостась смерти. Смерть одолеть можно, но с большими «но».

Змей-Горыныч – самый загадочный образ. Он вступает в единоборство с Иваном на Калиновом мосту, что перекинут через речку Смородину. Здесь все образы потрясают. Плоды калины по цвету наиболее точно совпадают с кровью, они – брызги алой, свежей крови. Название реки имеет два прочтения. Смородина – самородина – сам себя рождает. Но также: смородина – от слова «смерд», «смерть», «мор» (северо-европейское «mri»). Стало быть, смерть и рождение здесь даны в одном слове. Речка Смородина – граница между нашим миром и потусторонним. У Змея несколько голов, и он сильней своего соперника, в чьей роли ярче всего выступает Иван Быкович, коровий сын (самый суровый вариант Ивана-дурака). Могучий Змей смеётся над человеком, но всё-таки погибает от его меча в силу того, что Иван не испугался. Это, быть может, единственное условие сказочных побед – бесстрашие Ивана, крайняя собранность его воли, безоглядность в поступках. Но кто же такой Змей? Почему у него много голов? Почему он так панибратски говорит с витязем и не страшится его? Потому что это и есть сам витязь!

Сказка – не пустой вымысел, она не предполагает наличия в природе шестиглавых, огнедышащих драконов с чёрной кровью. Дракон – это тёмная сторона человека, его грехи, пороки, ошибки, предательства, глупости и страсти – в общем, всё то, что отнимает у души её честь и свет. Многоглавый Змей застилает герою свет и опаляет его огнём страха и страстей. В компании у Змея волк и ворон – подручные колдуны. Мать Змея, как между делом указывается, живёт на том берегу, это уже известная нам вечная старушка, мастерица на злые хитрости (Баба-Яга), так что, победив смерть внутреннюю в облике Змея, герой встречается со смертью внешней, с Ягой, в которой воплощён неумолимый закон смертной природы. Сама природа есть, в конце концов, пожирательница своих детей.

После битвы со Змеем начинается другой этап магического путешествия, и в сказках для этого этапа есть несколько сюжетов. С Бабой-Ягой лучше всего справляется не сильный, а чистый, поэтому здесь лучше подходит не могучий Иван Быкович, а просто Иванушка-дурачок.

Почему его так обидно прозвали? Потому что он жить не умеет. Сказка особо подчеркивает его неумение жить по-людски и для контраста показывает каких-либо житейских умников, социальных умельцев, на чьем фоне Ваня смотрится жалко, нелепо. Но умник не справится с задачей «пойди туда – не знаю куда». Умник привязан к земным делам, он копит в своих амбарах, на рожон не лезет, сильным мира сего покланяется, а Иван, он лёгкий на подъём, мечтательный, доверчивый. Силам зла заманить его в западню легко, но подкупить невозможно. Он, пожалуй, и в битве не шибко силён, у него и меча-то своего нет, зато есть у него народная святость – то, что потом, в христианские века, назовут «юродством» и «убожеством» (у Бога). И только таким героям русская сказка даёт билет в бессмертие; все остальные, умники, свою душу поместившие в предметы земной славы, обречены умереть обычной, безнадёжной смертью возле своих сундуков.

А ещё для того Иван зовётся дураком, чтобы подчеркнуть главный смысл путешествия. Чего у дурака явно нет, за чем его следует послать неведомо куда? За мудростью. Потому что только встреча со смертью даёт человеку огранку, закаляет его и делает его взор прозорливым. А как ещё?

Поэтому в сказках все испытания такие страшные, гибельные. За мудростью идти – это на границу с тем светом, ибо здесь, поблизости, мудрости нет. Вот почему ждут героя несусветные ужасы.

Новейшие гуманные читатели жалуются: отчего, мол, народные сказки такие жестокие?! Смешной вопрос.

Во времена практической магии сказка подсказывала молодому человеку, как ему быть в крайних обстоятельствах. Главным магическим событием в жизни юноши была инициация – обретение статуса мужчины: воина, охотника, мужа. Юношу без припасов и помощи отправляли, например, в лес. Например, на месяц. (Это лишь часть испытания.) Встреча с Бабой, Кощеем и Змеем – различные варианты встречи со смертью. Заметим, что кульминация встречи всегда происходит, когда герой один.

Одиночество – важная составляющая обретения мудрости. Одиночество – само по себе испытание, но, кроме того, оно обладает мистической прозрачностью: чары природы и внутреннее содержание души проступают сквозь одиночество наружу, в явь. Сказка даёт герою несколько советов. Идущего к смерти по тропе одиночества окружают страшилища – что делать? Не обращать внимания. Будут звать – не отзывайся, будут стращать – не пугайся. Это и есть отрешённость. Иди к точке света впереди. Устремлённость. (Тот же совет давали умирающему – «устремлённость и отрешённость».)

Если встретится избушка на курьих ножках, знай, это жилище смерти. Приготовься к испытаниям. Баба-Яга подкупает, лжёт, норовит попарить в печке, чтобы зажарит и съесть. Что делать? От всех предложений отказываться, отвечать решительно и требовать совета.

Фу-фу, русским духом пахнет! – шипит Яга и сплёвывает, потому что русский дух – это дух живых, дух жизни, который столь же неприятен для мёртвых (мир наизнанку), как дух мертвецов – для живых. Но совет герою Баба-Яга всё же даёт, ибо смерть – лучший учитель и лучший советчик. Без смерти жизнь бесплатна, и, значит, пуста, легковесна; без смерти нет мудрости и нет героизма, нет веры и нет ничему цены. И вот она даёт герою моток ниток, который поведёт его через лес. Или волшебную палочку – а это «лоза», раздвоенный сучок, что показывает клады, подземную воду и отвечает на вопросы о судьбе. А бывает и так, что Яга напоследок совершает вероломство, то есть, отпустив гостя с честным напутствием, сама выскакивает следом, чтобы настичь его в пути.

Она мчится за ним на метле или в ступе (древний вариант гроба), а герой должен воспользоваться вещами-помощниками. «Кинул Иван за спину гребень – вырос лес дремучий, но Баба-Яга прогрызлась. Кинул полотенце – за спиной река широкая разлилась, но Яга перепрыгнула». Здесь мы видим печальные намёки на наши житейские радости: гребень – символ невесты или жены, полотенце-рушник – символ домашнего уюта. Милые вещи, но земные утехи, увы, всего лишь промедление в трагическом сюжете: смерть всё равно настигнет, о чём и толкует сказка.

Тем не менее, настоящий герой не умирает, но возрождается. Смерть для него – Самородина. Смерть – начало нового, следующее рождение, преображение в свете мужества и сокровенного знания.

Наша классическая филология усматривает в смерти-возрождении героя смерть и возрождение природы. Жаль, что наши филологи не ночевали в лесу и не вживались в мирочувствие предков. Смерть-возрождение – это высокая судьба человека, в котором живёт Дух – дух подвига и творчества, влюбленности и патриотизма. Возрождение героя – это проявление негасимого света в человеке, ибо когда смертное будет отдано смерти, бессмертное воссияет.

Отравленный, зарубленный, упавший в пропасть… лежит Иван и не чует жизни, но тут появляется друг: любимая ли это, или вырученный зверь, или друг детства, или некий знахарь. Подходит кто-то добрый к Ивану и приносит живую и мёртвую воду.

Здесь надо нам приостановиться, ибо знание о воде – одно из самых древних. Древний человек достоверно знал, что вода – проводник волевых сил и носитель памяти. Если святой человек искупался в пруду, и ты после него искупайся – полегчает. Если злодей отпил из кубка, даже не думай пригубить: заболеешь или попадешь в беду. Мёртвая вода нужна для того, чтобы всё стереть, чтобы из героя ушли следы вражеской злой воли. После окропления мёртвой водой герой равен пустому кувшину. Живая вода привнесёт в него жизнь заново, произойдет второе рождение Ивана, в котором уже не останется ядовитых следов прошлого. Спаситель с волшебной водой – это ответ на то добро, которое совершил герой некогда раньше. Добро возвращается ему сторицей и в самый роковой час. Так «жестокие» сказки оказываются уроком выживания среди смертельных угроз; школой мужества и доброты.

Не все сказки посвящались знакомству со смертью; некоторые учили взаимодействию с природой, честному отношению к земле и небу, к другим людям. Одна из самых странных сказок, в адрес которой современный читатель только пожимает плечами, – поэтическая история медведя, попавшего в капкан.

Ночь, лютый мороз, в занесённой снегом избе дремлет у печки старик, рядом с ним сидит старуха, она прядёт нить из темной шерсти. Из горшка в печи валит пар. И вот заскрипел под окошком снег, и подходит к окошку горбатый медведь; он ковыляет на трёх лапах, вместо четвертой – липовый костыль. Он поцарапал когтями окно и запел. Горло у него грубое, но слова понятны.

Скырлы, скырлы, скырлы –
идёт медведь к избе людей,
там злой старик сидит в тепле,
и злая баба варит щи
из лапы той, что я отгрыз,
когда попал в капкан.
И баба шерсть мою прядёт,
и нет печали старикам,
что я бреду на костыле, на липовой ноге.
Нога скрипит, и каплет кровь
и я прошу у стариков: верните лапу мне!

Вариантов песни много, суть одна – медведь обижен, и боль даёт ему право взыскать за свою обиду с глупых, жестоких людей. Сваренную лапу вернуть нельзя. Никакая обида, никакой вред не могут быть в нашем мире исправлены, но тогда послушайте страшную песнь медведя, пусть это будет его месть нам, людям. «Скырлы, скырлы» напоминают о том, что свойство всех живых – страдать. Если же сказку совсем не понять, то можно подумать, что это абстрактная страшилка, да только на подобные глупости в старину слов не тратили. «Скырлы» – это призыв к состраданию, и передача того ощущения, что весь мир одушевлён, и неизвестно, кто в нём главный, кто самый ценный – человек ли, зверь ли? Все равны в своём праве участвовать в мистерии жизни.

Древняя русская сказка – и по сей день может служить смысловым путеводителем для тех, кто сюда родился.

Андрей Гальцев